Начнем изучать творчество Дика с самого первого его творения, хоть и не первого изданного
Рецензия
Если бы мне пришлось определить глубочайший из присущих человеку страхов, то я не стал бы вторить доктору Фрейду, называя смерть. Она чересчур очевидна, а потому и банальна. Куда глубже прячется иной страх — страх перемен. После смерти уже нет причин для беспокойства, в вот перемены мало того, что наступают, так еще и заставляют что-то делать с их последствиями. И чем стремительнее вращается маховик изменений, тем сильнее у нас дрожат колени и учащается сердцебиение. Винить тут некого, таковы плоды работы великого природного тренера — эволюции. Со смертоносной строгостью она приучает каждого своего подопытного приспосабливаться к условиям, в которые его закинуло волею судьбы, но стоит хотя бы одному элементу окружающего мира кардинально измениться, вся наша выучка становится бесполезной и нужно всему учиться с нуля.
Потому-то большинство из нас мечтает о положении густо смазанной шестерёнки в огромной машине мироустройства, шестерёнки порядочной, которая знает свое дело и крутит свой вал. Она никого не трогает, и её никто не трогает.
К идее же прогресса мы весьма расположены — разумеется, пока она остаётся лишь идеей и не требует от нас вставать с любимого кресла. Луддиты, уверен, тоже радостно приветствовали изобретение паровой машины, пока под их крики Картрайт размышлял, как бы приладить к ткацкому станку котёл.
Несмотря на эту практически единодушную любовь к стабильности существуют в нашем обществе экзотические экземпляры, которых принято называть «творческими людьми». Эти птицы высокого полёта, должно быть, вылупились во время бури, потому что самой благоприятной для них средой оказывается хаос. В стабильности они томятся, как в клетке, тогда как ветер перемен наполняет их исполинские крылья и зажигает дьявольский огонёк в глубине глаз. Не будь этих милых сумасбродов, мы, вероятно, и по сей день коротали бы в уютных пещерах свою крайне не долгую жизнь.
Американский фантаст Филип К. Дик относился именно к этим мятущимся душам. В своем объемнейшем дневнике под названием «Экзегеза» он прямо так и писал:
В душе я большой почитатель хаоса. Будь бы его больше — это было бы здорово. Ни за что не верьте — и я говорю это совершенно серьезно — в то, что порядок и стабильность всегда хороши, для человеческого общества или для вселенной. Устаревшее, отжившее свой век должно уступать дорогу новому. И чтобы новые вещи могли увидеть свет, старое должно погибнуть
Страх стагнации занимал столь огромное место в мировоззрении Филипа, что в своём первом рассказе он пустился в рассуждение о стабильности. Для этого он отправился вместе с читателем в отдаленное будущее, в котором человечество наконец-то добралось до технологического пика и водрузило там свое знамя. Однако есть в достижении вершины один коварнейший момент: больше некуда подниматься. Осознали это и наши далёкие потомки и вывели теорию, что всякая цивилизация имеет два состояния: либо она развивается, либо прогресс сам собой останавливается, и тогда человечеству остается лишь деградация и шумное, болезненное падение к подножию столь трудно завоеванного пика. Так что обитателям гипотетического будущего пришлось искать выход из весьма щекотливого и даже ужасающего положения. Технологиям и науке больше некуда развиваться, а скатываться в каменный век желания нет. Но решение было найдено, изящное, хоть и весьма затратное — Стабильность!
Был образован глобальный государственный орган — Контрольное управление — необъятный аппарат, в бесчисленных кабинетах которого, словно опарыши в загнившей ране, копошились тысячи и тысячи клерков. Каждая мысль, идея и задумка, что приходила в голову гражданам Города света, непременно в той или иной форме оказывалась на столе какого-нибудь чиновника из управления, чтобы тот тщательно ее изучил, взвесил, понюхал, может даже лизнул и в итоге оценил её опасность для нарушения стабильности — этого нового божества, чьими верными жрецами и стали инспекторы. Как полагается всякому небожителю, стабильность требовала жертв, потому по ночным улицам рыскали, словно голодные хищники, «повозки», подобные полулегендарным сталинским воронкам, которые хватали полусонную угрозу всеобщему порядку, пихали в темные недра машины, где человек будто растворялся навсегда.
Эта адская машина балансирования над пропастью исправно функционировала добрых сто лет, но вот на сцене появляется наш герой — Роджер Бентон. Не было в нем ничего примечательного. Даже его недовольство стабильностью было не больше раздражения от скрипа входной двери, которую постоянно забываешь смазать. Однако волею судьбы, ему в руки попал могущественный артефакт, выуженный им из петли времени. В артефакте был спрятан целый проклятый некогда город, отчаянно желавший вновь вернуть себе могущество и власть. Таким образом сама судьба человечества оказалась в руках Роджера: если отдать артефакт инспекторам, то ничего не изменится, но если освободить горожан из стеклянного заточения, пресная стабильность, в которой он родился и вырос, наконец-то чем-то будет уничтожена, застывшая часовая стрелка продолжит свой ход.
И Роджер выпускает проклятый город наружу. Мир действительно изменился: вместо спокойного Города света, над которым парят довольные люди с помощью крыльев, вырос задыхающийся от сажи и дыма промышленный ад, в прожорливое чрево которого теперь приходится спускаться Роджеру и всякому горожанину, забывая от усталости даже свое имя.
Эта история пылилась в столе Дика добрых 40 лет, и свет она увидела лишь после смерти автора. Может этим и объясняется его сыроватость — автор никогда не планировал его публиковать. Эта недошлифованность текста заставила меня при первом чтении заключить, что рассказ никуда не годится: мир не раскрыт, никаких объяснений, почему артефакт выбрал именно Бентона, сам Роджер остался безликим статистом, трудно выделить определённую мысль или идею и это неполный список моих претензий. Однако после этого мне довелось прочитать несколько романов Дика, и портрет писателя стал вырисовываться отчётливее, что позволило мне совсем иначе взглянуть на «Стабильность».
Самые разные авторы любят порассуждать о «топливе для творчества». Все мои знакомые поэты как один говорят, что поэзия работает на любви, многие комики выделяют трудности жизни и детские травмы как обязательный для их профессии элемент, драматурги плетут пьесы из личных страстей, а вот Дик перековывал в рассказы и романы свои страхи и фобии. Чем больше читаешь его тексты, тем отчетливее видишь эту несущую конструкцию, связанную из нервных окончаний.
В «Стабильности» сплелись воедино два взаимоисключающих страха: страх остановки всякого развития; порядка, одолевшего великий хаос, и страх изменений. Если первый из них мы уже встретили в «Экзегезе», то второй я впервые нашел в романе «Око небесное», в котором герои пытаются вернуться в реальность, проползая из одного виртуального мира в другой, которые спрятаны друг в друге словно коробочки китайской шкатулки. Каждая новая реальность оказывалась хуже прежней, хотя героям и казалось, что хуже уже некуда. Сюжет этот — эхо «Стабильности». Филип отчаянно боялся, что в своих попытках добиться мира получше мы можем сломать то, что работало, и оказаться в реальности, которая не снилась нам даже в кошмарах.
В этом, на мой взгляд, заключается самый ценный момент всего рассказа. Финальный выбор, который стоит перед Бентоном, оказывается коварной ловушкой. На первый взгляд, он выбирает между властью бюрократов, чьи невозможно длинные руки душат всё, что еще дышит, и чем-то неизвестным. Однако это неизвестное кажется ему благом, ведь что угодно будет лучше этого застывшего и бездушного мира. Но в итоге он сбегает из одной клетки — из незримого стеклянного аквариума стабильности — в черную, жестяную клеть, царство шестерни и дыма. И это открывает нам третий страх Дика: страх мэмфордской мегамашины — такой системы, в которой механистический подход торжествует, и люди перестают быть людьми, превращаются в органические придатки, необходимые для поддержания монструозного механизма производства и для потребления товаров, что это чудовище исторгает из себя по заранее согласованному расписанию.
В конечном итоге ничего не изменилось: в Городе света система работала на поддержание стабильности и готова были пойти на любые жертвы, чтобы сохранить статус-кво; а в Городе машин тысячи людей стали живым топливом для нового божества — Производства. А от смены божества необходимость в жертвах не пропадает. Вполне можно допустить, что это даже не противопоставляемые варианты, а два состояния одного и того же цикла. Они сменяют друг друга, сохраняя власть над человеком. Весьма пессимистичный взгляд, что в целом характерно для произведений Дика.
Если меня не ограничить, то я могу часами говорить даже о сущей безделице, потому буду заканчивать. Если оценивать рассказ в целом, то, на мой вкус, это блюдо вышло аль-денте. Но при этом отдельные его элементы занимательны и позволяют виться нити рассуждений всё шире и глубже. Я люблю «Стабильность» за финал, в котором нет по-детски однозначных темного и светлого вариантов, что ставит и автора, и читателя перед дилеммой: А стоит ли пытаться что-то менять, если всё может стать намного хуже. Ведь не зря родилась мысль, что каждый раз, пытаясь построить рай на земле, мы отчего-то получали сущий ад.