Пришло время и для первого взрослого рассказа отца целого направления — Говарда Лавкрафта

Отзыв

Нравится ли тебе читать чужие письма? А если это не просто письмо, а предсмертная записка? Любопытно ведь узнать, что же для кого-то стало хуже самой смерти. Но будь осторожен: страх заразен. Ненароком подцепишь ужас, словно смертоносную бациллу, и вдруг услышишь, как чьи-то когти тихонько царапают твою дверь.

Потому осторожнее открывай этот рассказ. В нём есть привычное для жанра гигантское чудище, но пугает Лавкрафт не острыми зубами и не зазубренными когтями. Он пугает безумием, которое моментально вспыхивает в недрах разума, стоит лишь вместе с автором дойти до края реальности и ткнуть пальцем в ярко-голубое небо, чтобы понять: оно нарисовано, а за холстом, во тьме, уже ждут своего часа силы космического масштаба.

И тут Лавкрафт уходит. Оставляет тебя один на один с этим ужасающим осознанием крошечности и бессилия человеческой расы перед теми, кто парит в космическом вакууме, набирается сил в океанских глубинах или уже наблюдает за нами во снах. Напоследок Говард шепчет тебе на ухо: «И никто не придёт…», ведь к тебе не спустится бог из машины, высшая сила не протянет руку. Ты остался один на один с непреодолимой силой, для которой ты не только не представляешь угрозы, но даже мало-мальского интереса.

Вот что такое «Дагон» — предсмертная записка несчастной жертвы обстоятельств или, возможно, безумца. Но сам этот рассказ превращается в спору, что распространяет ужас по головам читателей; в семя, из которого вырастет целая вселенная, наполненная древними богами, инопланетянами, ведьмами и потусторонним на любой вкус. А началось всё именно с «Дагона», который выполз на чёрный склизкий берег из подводной бездны больше века назад.

Рецензия

Старик Ницше предостерегал всех нас от опрометчивых взглядов в сторону бездны , однако, когда ты вся твоя жизнь проходит в приморском городке, где толком нечем заняться, то завораживающая океанская пучина сама собой притягивает взор, словно магнит. Одним хватает поверхностного взгляда на сверкающую рябь волн, чтобы потом вечность обмениваться на небесах воспоминаниями, а другие устремляют взор в мрачные глубины, куда миллионы лет не может пробиться луч солнца, и  после этих переглядок с бездной эти несчастные терзаются ночными кошмарами , в которых их засасывает черная жижа, скопившееся за миллионы лет на океанском дне. В этой тьме, где обитают слепые ужасающие создания, и родились страхи Говарда Лавкрафта, которыми он щедро делился с миром.

Первой весточкой с того берега рассудка, откуда слышен шёпот помешательства, стал рассказ «Дагон«, написанный Лавкрафтом летом 1917 года по просьбе У.Пола Кука, у которого еще юношеские работы Говарда вызвали такой восторг, что он настоял на возвращение автора к художественной литературе. В своем любительском журнале Vargant спустя пару лет Кук и напечатал эту жуткую историю.

Эта проба пера стала этакой «библиографией в миниатюре». Серьезные литераторы еще любят называть такое «программным рассказом». Потому можно сказать, что «Дагон» — это пробник Лавкрафта: если он тебе понравился, то можешь смело читать остальное, там будет только больше и лучше.

К слову, когда я говорю «в миниатюре», это стоит понимать буквально, ведь рассказ можно назвать крошечным. По сути это предсмертная записка моряка, которому не посчастливилось наткнуться в океане на нечто, что сводит с ума в буквальном смысле.

Он был очередной жертвой Великой войны, которая только-только набирала свои обороты. Немецкий флот взял его корабль в плен, и не желая выяснять, что его ждёт их команду на берегу, наш безымянный герой, взяв вдоволь провизии, сбежал с судна на шлюпке. Решение это было весьма опрометчивым, ведь корабль в тот момент находился в самом сердце Тихого океана, а навыками в навигации наш моряк не обладал. Потому ему оставалось лишь дрейфовать по сверкающим волнам, прожариваясь на солнцепёке до уровня медиум рэйр. И волны его всё-таки доставили к суше, но лучше бы этого не случалось.

Моряк оказался на странном острове, покрытом черной слизью, и заключил, что, пока он крепко спал, случилось извержение столь сильное, что на поверхность поднялся целый кусок морского дна. Делать было нечего, и герой наш решил изучить обширный остров, раскинувшийся вокруг его судёнышка. Так он и натолкнулся в ночи на таинственный светящийся монолит из доисторических времён и колоссальных размеров рыбоподобное существо, чей вид был столь кошмарным, что навеки поселил ужас в разуме моряка, основательно его повредив.

Чудесным образом он сбежал с острова, и даже был спасён другим судном. Однако от Дагона уйти он не смог. Жуткой галлюцинацией тот преследовал его везде и всюду, и только морфий мог ненадолго спасти от пугающих видений. Но чудесное лекарство кончилось, и не в силах выдержать постоянного страха, герой наш решил закончить свою пытку, оставив напоследок письмо с объяснениями.

Жест этот можно назвать жестоким. Моряку довелось заглянуть за ширму нашего понимания мира, и взгляд одарил его ужасом, несовместимым с жизнью. И вместо того, чтобы унести своё сумасшествие в могилу, он пишет для всех нас письмо — семя безумия. Причем автор и герой тут едины, ведь это сам Лавкрафт фиксирует свои фобии на бумаге в художественной форме. Будь это страх гигантских рыбоподобных существ, Говард был бы автором дешёвых ужастиков, но он делится с нами чем-то более глубоким: страхом, рождающимся, когда теряешь всякие иллюзии.

Иллюзии — это строительный материал, кирпичи нашего общества, а негласная договоренность поддерживать веру в них — самый крепкий цемент. Но мир Лавкрафта иной. По какой-то причине прораб мироздания недовёз ему достаточное количество цемента, и иллюзии перед его глазами рухнули. Он увидел всю беспомощность нашего положения и смехотворность претензий в масштабах Вселенной. Тогда-то он и сплёл свой мир. Прикрыл бескрайнюю долину ужаса легкой пеленой художественного слова и образности, чтобы не травмировать своего читателя с первых строчек, но пеленой достаточно прозрачной, чтобы пытливый ум увидел то, что следует.

Положение человека во вселенной Лавкрафта незавидно. Он ничтожен, он глуп и слеп, а вокруг него бурлят во всех направлениях силы куда более древние, чем наше Солнце, куда более могущественные, чем любые боги, которых мы успели навыдумывать за тысячи лет своим примитивным разумом. И самое непривычное, для почитателя жанра ужаса, что в этой вселенной нет никаких богов, нет высших сил, герои Говарда встречают осознание своей беспомощности и незначительности в полном одиночестве. Никто не явится, чтобы спасти человечество; высшая сила не подарит сверхспособностей, и даже наша изобретательность, спасавшая нас еще с каменного века, ничем в этот раз не поможет. Мы одни, и сделать ничего не можем.

В этом смысле творчество Лавкрафта напоминает мне «Тест Кобаяши Мару»  из вселенной Стартрека. В тесте курсантам дают решить дилемму, в которой нет выигрышного варианта.  Нужно просто смириться с тем, что как бы ты ни старался, что бы ни выдумывал, победить не сможешь. Лавкрафт занимается тем же. В отличие от классической схемы в жанре ужасов, где читателя пугают возможностью смерти, чтобы в финале разрядить напряжение победой сил добра; его герои проигрывают. У них просто нет шансов справиться с великими силами, которые не просто не воспринимают героев всерьез, они их банально не замечают, настолько люди ничтожны. Никакой надежды. В этом Говард уже перекликается с «Дорогой» Маккарти, где в отличие от прочих постапокалипсисов, наплоённых ожиданием скорого возрождения общества, нет и искры надежды. Мир умирает, и нет ни высших сил, ни человеческой воли, ни научных прорывов, которые бы изменили ситуацию. Остается лишь принять неизбежное.

Всё это действует на читателя вдвойне от того, что Лавкрафт умело использовал в своем творчестве реализм. Все его сюжеты привязаны к определённой исторической эпохе со всеми атрибутами того времени. Вот и в «Дагоне» всё случилось во время войны, которая реально шла, и все события легко вписывались в современный на тот момент мир. Лишь одно фантастическое допущение — остров. И этот формат мокьюментари работает. Помню, лет 15 назад я как-то пересказывал отцу сюжет «Зова Ктулху«, так тот как большой любитель Рен-ТВ с ходу даже и не понял, что я описываю художественное произведение, а не делюсь последними находками из новостной ленты. Так что, я считаю, что Лавкрафт поднял отказ от неверия на новый уровень.

Несомненно, у нас есть возможность парировать все эти ужасы, если мы просто скажем, что моряк бредил. Не было острова, не было Дагона, было лишь палящее солнце да бескрайняя океанская гладь. И галлюцинации, что он увидел, лёжа в шлбпке, были столь реалистичны, что в итоге свели его напрочь с ума. Возможно. Но именно это Лавкрафт и считает одной из главных наших иллюзий. Он видел в рационализации и сциентизме некий аналог морфия, который мы, как и моряк, используем, чтобы заглушить свои страхи. Мы для всего ищем рациональное объяснение, превратив бритву Оккама в мачете, на всякий жуткий прогноз и видение будущего твёрдо отвечаем: «Ученые что-нибудь придумают!». Но всё это лишь морфий. Он не решает наших проблем, лишь заглушает зуд тревожности. И однажды он обязательно кончится. Тогда уже последний из нас сядет писать последнее письмо тем, кто найдёт давно остывшие руины нашего мира.