Сегодня Лев Николаевич предлагает нам порассуждать о вере.

Мне выпало родиться в поколении, на юность которого пришелся расцвет движения Нового атеизма, возглавляемого «четырьмя всадниками». Примерно в те же годы свою популярность решил вернуть и Невзоров, начав в прямом эфире войну с попами. Атеистический информационный пузырь рос день ото дня, я же в те годы не мог похвастать особой способностью к глубоким размышлениям, потому легко поддавался влиянию авторитетов. Мне пришлось пройти долгий путь, на котором я переходил из одного идеологического лагеря в другой, пока не пришел однажды к непоколебимой уверенности, что пока будет существовать человек, будет существовать и религия.

Поколение за поколением мыслители из самых разных стран пытаются понять, как же зародилась в человеческом обществе вера. Чаще всего они ищут какой-то простой и универсальный ответ. Мне же кажется, что как раз ответ комплексный, и практически все предположения верны одновременно потому, что религия в обществе — это аналог социального швейцарского ножа. Она и объединяет людей, и задает нормы морали, и регулирует отношения в сообществе по самым разным вопросам, и отвечает на каверзные вопросы, и становится психологической отдушиной, и дарит обществу объединяющую цель. Список этот очень длинный, но если всё же попытаться найти какой-то ответ, то мне кажется, что вера — это побочный эффект наличия у нас разума, и это уже тема для отдельного разговора.

Общество не может без религии. И когда я произношу слово «религия», говорю я о ней в максимально широком смысле. Проблема определения для этого понятия стоит довольно остро, доказательством чему может служить существование книги с заглавием «750 определений религии», причем, когда я столкнулся с этим томиком впервые, он назывался «500 определений религии». Мне нравится более простые варианты вроде определения Юваля Ноа Харари: «система человеческих норм и ценностей, основанная на вере в высший, сверхчеловеческий порядок». Такое определение позволяет включить в рамки религии всякое течение, которое напрямую не говорит о сверхъестественных существах и силах, но обладает такими идеями. Например невидимая рука рынка, которая управляет миром в капитализме, или классовая борьба, сменяющая формацию за формацией, у марксистов. Такой подход позволяет рассматривать в качестве религии и идеологии, что делал сам граф Толстой. Он считал религией всякое идейное движение, которое в данный момент движет человечество вперёд, что как раз и не исключает течений, в которых нет ничего сверхъестественного.

Если мы посмотрим по сторонам, то довольно легко заметим, как наука смещает понемногу Бога с его трона. Ты можешь запротестовать, ведь наука стоит на твердых фактах, тут нет никакой веры. И да, и нет. Понятие науки коварно, ведь у неё есть два лица. Первое — сборщица информации и фактов, это описательная система, которая ни на что не претендует, а лишь переводит с языка Вселенной на язык математики. Наука ничего не говорит о том, почему число Пи равно 3,14, она просто заключает, что это так. Но есть у нее и второе лицо — лицо интерпретатора всех этих твердых фактов. Вот тут уже нет той уверенности, с которой мы говорим о формулах и законах, ведь доказав наличие гравитации и описав ее в формуле, нам предстоит понять ее природу, объяснить, почему все так, как есть. Вот тут-то часто наука и начинает требовать от нас веры, называя свои интерпретации гипотезами. Если мы зовем себя людьми образованными, то это накладывает на нас моральное обязательство доверять интерпретациям науки, хотя, если мы оглянемся назад, то увидим, как часто в истории бывало так, что образованные люди соглашались по поводу интерпретации каких-то явлений с научной точки зрения, а потом выяснялось, что всё это было неверно. Флогистон и теплород не дадут обмануть.

И пусть мы признали за наукой право интерпретировать факты, но и религия могла бы поучаствовать в этой игре, создавая свою версию каждой науки. И такое даже можно увидеть в университетах: теология и религиоведение. Это науки, толкующие одни и те же явления, только одна исходит из положения «Бог есть!», а другая — «Бога нет!», и эта разница дарит нам два совершенно разных подхода и две разные интерпретации. А теперь представьте, что таким же образом начнут дублироваться все науки: тео-география, тео-химия, тео-биология. На уроках тео-физики ученикам будут рассказывать, как Господь рассчитывал до миллисекунд момент для большого взрыва, и при этом доказательством интерпретаций обеих версий физики будет один и тот же набор фактов, а сами интерпретации будут требовать веры, а не знания, хоть здравый смысл, вооруженный бритвой Оккама, и требует выбирать версию физики, а не тео-физики.

И помимо того, что науку и религию роднит необходимость веры в их интерпретации, еще одной общей чертой для них является надежда, которую на них возлагают последователи. Не обращали внимания, что говорят люди после новостей о надвигающихся экологических катастрофах, продовольственных кризисах или космических угрозах? «Ученые что-нибудь придумают!» Раньше уверенность в будущем людям дарила мысль, что Бог о них позаботится, а теперь этим должны заниматься ученые — священнослужители нового культа — сциентизма. Средний прихожанин в обоих случаях мало знаком с основными постулатами своей религии, не читал главных книг, но уверен, что его божество всемогуще и всезнающе. И этот актуальный пример иллюстрирует простую мысль — Бог будет всегда, он будет менять личины, словно Гудвин, представая перед каждой новой эпохой в новом костюме, с новым именем, но знакомые черты будут проступать через складки ткани.

Всё потому, что нам нужен свод правил, подаренный свыше. Ведь как можно жить по законам, выдуманным таким же человеком, как и ты. Чем он лучше меня? А вот с божеством дело другое. Также нам нужен понятный ответ на вопрос «В чем смысл жизни?». Нужна нам и уверенность в будущем, которая распространяется и на посюсторонний мир, и на потусторонний. Так что в конечном счете, у каждого из нас есть свой Бог, и неплохо было бы понимать, кто или что это конкретно у тебя.