Редкий зверь — рассказ Кормака МакКарти. В природе таких всего три…
Всех членов нашей семьи хоронят на одном и том же кладбище вне зависимости от того, где мы жили. Погост в небольшом селе, притаившемся на берегу Иртыша посреди степи. В эти края еще в 1950-х переехал мой дед. Тут обрели покой три поколения нашей семьи. Потому каждую весну мне вместе с родителями нужно отправляться в это отдаленное село, чтобы привести в порядок многочисленные оградки. Когда работа сделана, я обычно прогуливаюсь между могилами, читаю имена, сверяю даты. Невольно фантазия разыгрывается, и я начинаю строить гипотезы. Почему так много детских могил за 1972 год? Почему так мало стариков? Дожил бы я до своих лет, если не покинул эти места, будучи ребёнком?
В своем маленьком путешествии я обязательно встречаю и могилы, за которыми никто давно не следит; и могилы, о наличии которых говорит лишь небольшая прямоугольная насыпь, но нет уже ни оградки, ни памятника. Кто лежит под этим холмиком? Неизвестно. Даже старожилы не помнят, кого тут хоронили, а прошло всего-то каких-то 30-40 лет. Тогда я поднимаю глаза, смотрю за кладбищенскую ограду и вижу необъятную степь. Десятки тысяч лет тут рождались люди, росли, любили, страдали, умирали. Разница между их прахом и прахом моих родных только в том, что у вторых имеется оградка.
Мысли эти не уникальны. Они приходят многим, кто взглядом наталкивается на свидетельства смерти. В пространстве идей и смыслов в этом месте я встретился не так давно с молодым парнем из Теннесси — Уэсом. В то самое время, как мой дед перебирался в моё родное село, Уэс охотился среди ветвистых гикори на белок, но не смог подстрелить ни одной. Отправившись после неудачной охоты домой, он вдруг решил посетить заброшенное кладбище, куда более старое, чем моё. Среди надгробий, давно лишенных выбитых на них имён, он нашел камень с именем Сьюзан. Как и в моем случае, фантазия Уэса разыгралась, он выдумал целую жизнь для девушки, что умерла всего-то в 17 лет, и выдуманная эта жизнь заставила парня расплакаться на могиле той, к кому давно уже никто не ходит. Иронично, что и жизнь Уэса — выдумка, ведь он лишь герой дебютного рассказа Кормака МакКарти «Поминки по Сьюзан».
Всякий, кто пересекал «Кровавый меридиан» с бандой Глэнтона или топтал пепельные сугробы на обочине «Дороги», может недоуменно воскликнуть: «Эту меланхоличную историю написал МакКарти?!». Да, Кормак может быть и таким. И пусть мягкость истории вас не обманывает, автор тут узнается в каждом дереве и каждом камне, покрытом мхом.
Книгам МакКарти присуща обманчивая простота. Нужно обращать внимание буквально на всё, чтобы понять до конца мысль автора. Для рядового писателя описания — это просто способ сделать так, чтобы сцена не происходила в пустоте. Для МакКарти же окружение — это способ дать комментарий к тому, что происходит. У него нет случайных локаций, случайной погоды, даже растения вокруг — это комментарий к происходящему.
Взять хотя бы растения, окружающие Уэса в «Поминках по Сьюзан». Сначала это крепкие гикори, деревья что отражают силу и стойкость жизни. Между ними видно дубы — те самые деревья, по которым души отправляются на небеса. По дороге, опутанной жимолостью, Уэс идёт к кладбищу, а жимолость — это лоза, что связывает реальность и сладостный мир фантазии. Она уводит Уэса от полей снова в лес, но теперь вместо гикори появились сосны — символы бессмертия души, ведь хвоя никогда не опадает. Тут-то Уэс и встречается с Сьюзан, среди камней, покрытых мхом.
В пейзаже нет ничего лишнего, всё является комментарием, поясняющим то, что творится в сцене. МакКарти использует даже время: Уэса мы встречаем теплой весною, он молод, и жизнь его только начинается, а с Сьюзан прощаемся в октябре, еще немного и начнется зима её жизни, которая покроет могилу белым саваном сугробов. И в выдуманной биографии Сьюзан МакКарти не удерживается от комментариев. Он вставляет монолог звезд, разговаривающих с девушкой, и историю бурундука, убитого лисой, словно припевы между куплетами, чтобы лучше передать свою мысль.
А мысль проста: смерть повсюду, смерть внезапна, а самое печальное — каждый человек умирает дважды: первый раз физически, второй раз духовно, когда не остается тех, кто хранил бы память о нас. Ведь на Земле жили миллиарды и миллиарды людей, и от абсолютного большинства из них не осталось даже «черточки между двумя датами». Они сгинули, с ними исчезли все их воспоминания, радостные и печальные истории. Целые вселенные исчезли, превратившись в прах. От этого осознания щемит в груди: как много потерь. И ведь каждого из нас ждёт то же самое. Оттого и плачет в финале Уэс, от осязания, что остановить этот поток невозможно. Смерть будто огромная черная дыра, что поглощает мир за миром, не оставляя вселенной ничего. Потому-то он и просит листья, олицетворяющие человеческие жизни, больше не падать.
Трудно спорить, что многим из нас хотелось бы жить как можно дольше, но я встречал одну занятную аналогию. Там сравнивали жизни людей с нотами. Что случится, если каждая нота будет звучать вечно? Оглушительная какофония. В симфонии у каждой ноты есть своя длина. Не стоит фальшивить.
Однако МакКарти говорит не только о человеческих жизнях. Дела рук наших тоже обречены. Заброшенный карьер, давно ставший частью ландшафта, и старые рельсы, которые жимолость старательно пытается укрыть от посторонних глаз, — символы того, как время пережует и переварит любые наши творения. Природа уже породила бактерии, способные расщеплять пластик, так что в этом мире нет ничего, что простояло бы вечность. Эту мысль писатель доведет до абсолюта много позже, в «Дороге».
Вообще, «Поминки по Сьюзан» буквально напичканы отражениями будущих великих романов автора. Уэс говорит с мертвой Сьюзан совсем как Лестер Баллард со своими бездыханными жертвами в «Дитя божьем». А пуля, случайно найденная в лесу, не просто показывает, что в прошлом жизнью были наполнены даже самые уединенные уголки, но и отсылает к кровавым войнам с индейцами — предвестникам безжалостного «Кровавого меридиана».
МакКарти будет использовать образы из своего дебютного рассказа всю жизнь. Они превратятся в романы, однако не стоит оценивать его по «Поминкам по Сьюзан». Зрелое творчество писателя отличается бескомпромиссной жесткостью в изображении реальности. Взять хотя бы «Кровавый меридиан»: найдя в архивах мемуары Сэмюэля Чемберлена, прибившегося в молодости к банде Глэнтона, Кормак вычищает всю романтику приключений, всю лицемерную легкость и показывает историю, насквозь пропитанную кровью и страданиями невинных. Взявшись за постапокалипсис в «Дороге», он создает самую безнадежную картину будущего, вершину жанра, безжалостно вырезая даже намек на то, что у человечества будет второй шанс. Никаких вторых шансов, только умирающий мир. Таков зрелый Маккарти — никаких иллюзий и заигрываний с читателем, всё жестко и по делу.
Поэтому подумайте дважды, стоит ли браться за его романы после этого рассказа, ведь сам Кормак не жаловал малую форму. В интервью The Wall Street Journal он как-то сказал:
Мне неинтересно писать рассказы. Всё, что не требует лет вашей жизни и не доводит вас до самоубийства, вряд ли вообще имеет ценность.
В общей творческой истории МакКарти «Поминки по Сьюзан» ценны темами и формой, но точно не настроением. В будущем у него не останется места для меланхолии и романтики. Этот дебютный рассказ маккартиевский лишь на две трети. Главное уловить взгляд автора, который, как мне кажется, лучше всего передает образ мха на камне. Чуть ли не в каждом его романе под каким-нибудь кустом прячется этот серый камень, подернутый зеленой порослью.
Мы — это мох, а камень — это мир. Мох — нечто временное, зыбкое и недолговечное, а камень вечен. Так видит нас МакКарти: все наши великие и мелкие дела, все наши страсти, интриги, зло и добро — всё это лишь мох на камне. Всё сгинет, в лучшем случае останется плита с именем, и, возможно, какая-то молодая душа придет к ней поплакать о нас. О нас всех. Ведь в конечном счете, Уэс на том заброшенном кладбище оплакивал всех Сьюзан на свете. Каждого из нас.