Выскажу свое мнение к рассказу для читательского клуба.
Письменный стол — магический предмет: его хитрая алхимия может кардинально менять мнение о многих вещах. Сколько раз садился я писать разгромную рецензию с перечислением всех возможных литературных грехов и нелогичностей, но вдруг становился безмолвным наблюдателем, который с нескрываемым удивлением следил за полетом мысли, а та с завидным упорством мне же — собственному автору — доказывала, как я несправедлив и не прав. С приятным треском вскрывалась корочка на литературном крем-брюле, и притягательное содержимое раскрывалось во всей полноте, а ложка раз за разом обнаруживала все новую и новую глубину. Как много замечательных произведений лишил бы я заслуженной похвалы, если бы не имел привычку рассуждать о них с карандашом в руке.
Рассказ «Хорошо ловится рыбка-бананка» мог бы стать жертвой подобной опрометчивости, если бы мне не нужно было высказывать о нём мнение на еженедельной встрече нашего книжного клуба. При первом прочтении история, рожденная Сэлинджером в 1948 году, показалась мне куцей и слишком простой. Я удивился тому, что этого короткого произведения хватило, чтобы издательство подписало с молодым автором контракт, и потому я полез искать рецензии 1940-х годов. Они откровением не стали: в них за рассказом признавалась изящность формы, но смысл произведения критики понять не могли. Это заставило меня скоропалительно объявить рассказ идеальным примером для концепции смерти автора, ведь, как мне показалось, Сэлинджер не удосужился внятно подать свою задумку, бросив в лицо читателя какие-то огрызки информации, предоставив полную свободу интерпретаций.
Прошел день, второй, третий, и рассказ в недрах анализирующего его разума будто переваривался, раскрывая всю прелесть формы. Сэлинджер раскидывался не случайными обрывками и деталями, а строго отмеренной порцией информации. Лоскуты и обрезки, случайные фотографии и обрывки разговоров — всё это стало кусочками мозаики, пазла, в котором хоть и не хватает многих кусочков, но при взгляде издалека легко угадывается общая картина и задумка. Нужно было просто подойти с теми же методами, с которыми читаешь обычно детективы, к совершенно недетективной истории.
Стоило мне произвести эту нехитрую смену читательского инструментария, как портрет Сеймура Гласса стал вырисовываться во всей его полноте. Я увидел человека, погруженного в культуру, ведь это неизбежно, если ты учишься играть на пианино. Но помимо этого он явно любил и философию, что чувствуется в опаске, которую проявляет к нему мать Мюриэл. В ее репликах я отчетливо слышал те же нотки обеспокоенности, с которыми моя мать в бытность мою школьником пыталась выяснить, не свихнулся ли я еще от своего Ницше и Бодрийяра.
Хитро выстроенная душа Сеймура имела несчастье столкнуться с уродливостью мира в виде Второй мировой. А такое столкновение легким не назовешь, ведь не зря эту войну обозначили как «Ад на Земле». Мы не знаем, что увидел Сеймур на фронте, но совершенно точно, он привез оттуда ПТСР, который заставлял его ожидать нападения нацистов из леса. Так что балки сложной душевной конструкции не справились, не вынесли удара, начали гнуться и лопаться одна за другой, пока вся эта громада не застыла в секунде от полного коллапса.
Потому при перечитывании рассказа на последней странице я ощущал, будто нахожусь в той самой комнате 507 и наблюдаю за тем, как несчастный парень приставил к виску пистолет. Смотрел я на него со смесью сочувствия и понимания, ведь, если бы мне повезло меньше, и я бы имел склонность к суициду, то примерно в том же возрасте воспользовался тем же способом разрешить свой экзистенциальный кризис. Ведь история эта, как и образ, не новы. Литературные герои, подобные Сеймуру цепочкой уходят в прошлое, но друг от друга их отличает выбор выхода из сложившегося положения вещей.
Первой на ум приходит череда лишних людей русской литературы. Подобно Сеймуру, они не могли найти своё место в обществе, оно их просто не устраивало, так же им было невозможно найти спасение в любви, потому их выходом становилась пассивность. Один страдал от хандры, другой придавался праздности, третий скатывался в цинизм. Однако сеймуровские братья по несчастью из девятнадцатого века не ставили крест на обществе. Им казалось, что у человечества еще есть шанс, просто конкретно им в этом светлом будущем места не нашлось, потому они самоустранились.
Однако в 1914 году модерн закончился, а с ним и вера в светлое будущее, в торжество счастья через науку. Человечество увидело войну, подобной которой не ещё случалось, оно стало свидетелем тому, как наука, которая еще вчера обещала построить счастье для всех и каждого, стала источником самых смертоносных видов оружия, включая химическое, а люди, так недавно воспевавшие гуманистические ценности, вдруг встали в шеренги и пошли друг на друга, падая под пулеметными очередями. Безумие этого момента описал селиновский Бардамю, отправившийся на фронт играючи, будто всё это шутка, но очень скоро он осознал, что шутка затянулась и оканчиваться не собирается. Этот студент медицинского ВУЗа почувствовал себя единственным здоровым человеком среди сумасшедших, что с готовностью приняли этот новый мир как норму, мир, в котором нормально убивать друг друга миллионами и радоваться колоссальным цифрам потерь. Его выходом стало принятие этого безумия и грязи мироздания и попытка выжить среди всего этого, словно таракан среди гор мусора, ничему не удивляясь и не ужасаясь.
Принятие выбрал и Мерсо из «Постороннего» Камю. Оказавшись лицом к лицу с перспективой смертной казни он, отвергнутый людьми за его отстранённость от мира, выбрал успокоение через принятие абсурдности мира. А вот Гарри Галлер, хоть и прятал в шкафу, подобно Сеймуру, ultima ratio в виде опасной бритвы , в итоге обрёл свой выход через трансформацию, адаптацию к новым условиям.
И вот цепочка приводит нас к Сеймуру, который стал самым радикальным звеном в ней. Его конфликт с миром так суров, что иного выхода кроме суицида он не нашел. Как-то я столкнулся с мыслью, что воспитанность населения определённой страны можно вычислить по количеству самоубийств. Автор идеи называл их «застенчивыми убийствами», потому как воспитанные люди вместо того, чтобы мстить или физически уничтожать противоположную сторону конфликта, самоустраняются и таким образом заканчивают эту маленькую войну. Исходя из этой мысли, в случае любого самоубийства есть некий альтернативный объект для умерщвления. Кого же нужно было убить, чтобы Сеймур Гласс остался в живых? И напрашивается ответ: весь мир. У Сеймура случился конфликт не с кем-то концертным, а с человеком вообще, с его пресловутой природой, которая и толкает нас на все эти кровопролитные войны, обман ближнего, причинение страданий, да список наших прегрешений не закончить, сколько не пиши.
Уильям Голдинг, побывав на фронтах Второй мировой, как и Сеймур, столкнувшись с её ужасами, создал одно из самых пугающих произведений двадцатого века — «Повелитель мух». Как мне кажется, этот лоскуток так же можно вплести в то покрывало, что мы соткали из произведений прошлого и будущего для понимания того, что творилось в душе Сеймура Гласса перед нажатием на спусковой крючок. Скорее всего, ужасы, которым он стал свидетелем, заставили его как и Голдинга уверовать в обреченность человечества, в его неминуемую гибель от собственных рук. А кому захочется участвовать в подобном предприятии?
После написания рассказа будут еще рождаться персонажи с иными решениями, и здесь уместно вспомнить Раста Коула, который как раз и видел решение не в убийстве себя, а в признании человечества ошибкой и полном его уничтожении. Что рифмуется с радикальными взглядами Зика или Эрена из «Атаки титанов». Однако, если вам интересно, чье решение мне ближе прочих, то это Айзек из мультсериала «Кастлвания», который на протяжении трех сезонов шел от идеи геноцида к идеи возможностей изменить людей. Благодаря таинственному капитану он понял, что, несомненно, с уничтожением человечества сгинут и жестокость, и лицемерие, и мелочность, все наши пороки, однако не будет больше и доброй улыбки, самопожертвования, радости и веселья. Да, мрачные стороны нашего вида бросаются в глаза куда сильнее, а потому легко поддаться мысли, что ничего светлого в жизни нет, однако при должной тренировке и правильной настройке оптики нашей души мы учимся замечать многогранность жизни. Этот короткий разговор позволил Айзеку вместо геноцида выбрать путь учителя, который попытается сделать людей лучше.
Однако Сеймуру не так повезло. Он своего Капитана не встретил, потому остался с уродливым лицом человечества один на один. Его веру в светлый лик поддерживали дети, по всей видимости. Подобно Холдену Колфилду он видел в них чистоту, они стали для него пусть и шаткой, но опорой. Однако к моменту начала истории он уже понял грустную правду: сколько не стой у обрыва, рано или поздно каждый из детей сорвется в пропасть. И от этого становится вдвойне печальнее, ведь ты как читатель понимаешь, что видишь финал не только истории Сеймура, но и Холдена.
И виной всему рыба-бананка. Что же это за рыбка такая? Судя по большинству отзывов, читатели увидели в этом образе неприглядное лицо общества потребления. Сэлинджер устами Сибиллы дал Сеймуру имя See more Glass, подчеркнув, что парень видит куда больше всех прочих, он давно снял зеленые очки и заметил, что все вокруг сделано из стекла, а не из изумрудов. А потому он увидел уродливость общества потребления, нашел её пустоту даже в самом близком человеке — в жене, которая явно ничем особо не интересуется, если за два с половиной часа ожидания успела лишь покрасить ногти и перешить пуговицу. Из чтива у нее имеется только статья из дешевого журнала. Сеймур же чувствует свою чуждость по отношению к такому обществу, и ощущает ее он так остро, что не видит иного выхода кроме самоубийства.
Версия достойная. При первом прочтении я придерживался её, однако при переваривании рассказа я нашел иное объяснение этому образу. Рыба-бананка — это Сеймур. Он отхватил от жизни слишком большой кусок. Он увидел и пережил слишком много и уже не может покинуть пещеру, он заперт. Он объелся всем этим опытом, и теперь не может уже сбежать из тюрьмы собственного сознания, бьется о стенки черепной коробки в поисках выхода, пока не понимает: чтобы покинуть это место, нужно проделать еще одно отверстие.
Я не возьмусь расшифровывать все загадки, что раскидал Сэлинджер по тексту вроде библейских отсылок с омовением ног или меняющегося цвета купальника, потому что, как мне кажется, для полной расшифровки необходимо иметь тот же жизненный и культурный опыт, что и автор. Это забава для любителей постмодернистких литературных головоломок. Я лишь наслаждаюсь тем, что автору удалось передать мне чувство. Несмотря на необычную форму, с главной задачей произведение искусства справилось: я почувствовал в рассказе живого человека и проникся к нему и сочувствием, и пониманием.
Думаю, самыми роковыми аспектами для Сеймура стали его юность и масштаб опыта, который ему пришлось пережить. Да, он просто не смог прожевать все те бананы, что жизнь впихнула в его рот. Проживи он чуть дольше, узнай мир чуть лучше, думаю, как и прочие лишние люди, он смог бы обрести свой способ примириться с реальностью. Но, увы, рядом с ним не было Капитана, который бы мудрыми речами подарил бы ему надежду на то, что всё может измениться.