Выскажу свое мнение к рассказу для читательского клуба.

Письменный стол — магический предмет, его хитрая алхимия может кардинально менять мнение о многих вещах. Сколько раз садился я писать разгромную рецензию с перечислением всех возможных литературных грехов и нелогичностей, но вдруг становился безмолвным наблюдателем, который с нескрываемым удивлением следил за полетом мысли, а та с завидным упорством мне же — собственному автору — доказывала, как я несправедлив и не прав. С приятным треском вскрывалась корочка на литературном крем-брюле, и притягательное содержимое раскрывалось во всей полноте, а ложка раз за разом обнаруживала все новую и новую глубину. Как много замечательных произведений лишил бы я заслуженной похвалы, если бы не имел привычку рассуждать о них с карандашом в руке.

Рассказ «Хорошо ловится рыбка-бананка» мог бы стать жертвой подобной опрометчивости, если бы мне не нужно было высказывать о нём мнение на еженедельной встрече нашего книжного клуба. При первом прочтении история, рожденная Сэлинджеом в 1948 году, показалась мне куцей и слишком простой. Я удивился тому, что этого короткого произведения хватило, чтобы издательство подписало с молодым автором контракт, и потому я полез искать рецензии 1940-х годов. Они откровением не стали: в них за рассказом признавалась изящность формы, но смысл критики понять не могли. Это заставило меня скоропалительно объявить рассказ идеальным примером для концепции смерти автора, ведь, как мне показалось, Сэлинджер не удосужился внятно подать свою задумку, бросив в лицо читателя какие-то огрызки информации.

 

 

Это волшебная метамарфоза и заставила меня вместо признания невнятности образа рыбки-банкни, котрорый каждый может считывать как пожелает, от куцости описаний и контекста и объявления рассказа «Хорошо ловится рыбка-бананка» яркеим примером концепции смерти автора, ведь Сэлинджер оставил нас один на один со своей историей, подарви такую свободу интерпретации, что она вызывает дискомфорт; стоять в комнате номер 507, наблюдая за молодым парнем, который приставил к виску пистолет и смотреть на енго со смесью сожаления и понимания.

Как же молодой парень Семйр Гласс оказался в этой комнате с пистолетом у виска? Несмотря на юный возраст, он успел многое познать и многое пережить. Он прошел через фронты Второй мировой, откуда привез домой ПТСР, заставляющий его опасаться фантомных фрицев, что любят скрываться среди деревьев. Как желтый светофильтр опыт этот увеличил контрастность в оптике разума Сеймура. Каждый угол этого мира стал ему видеться острее, каждый обрыв выше, а всякая надвигающаяся катастрофа неизбежной. А самое главное, он отчетливо увидел, что ему места в этом мире, где, кажется, все притерты друг к другу как шестерни в механизме, он оказался деталью, у которой нет зацепа ни с одним другим колесом или ременем. Он один. Но тут невольно вспоминаются слова из песни L’enfer:

J’suis pas tout seul à être tout seul (Я не одинок в своем одиночестве)
Ça fait d’jà ça d’moins dans la tête (Одной мыслью меньше у меня в голове)
Et si j’comptais combien on est (И если я посчитаю нас всех)
Beaucoup (Нас будет много)

Горькая ирония: одиноких много, но каждый из них одинко сам по себе, потому многочисленность никак не спасает. И мировая литература богата на подобных героев. Как по мне, вереница их начинается еще в веке девятнадцатом на страницах русской классики с цепочки набивших осокмину еще в школьные годы лишних людей. Но их взгляды были еще по-детски наивными. Хоть они и не находили себе места в мире, но сам мир не казался им безнадежным. Они скучали, предавались цинизму и апатии, писали свои записки из подполья, но все-таки считали, что у мира есть шанс пусть и без них. Но начало двадцатого века все изменило. Вчерашние лишние люди сходили на войну. Перовая мировая породила Бардамю, который чувствовал себя на фронте единственным психически здоровым в окружении полоумных, жаждущих крови. Студент, отправившийся воевать играючи, будто все это не более чем розыгрыш, в водовроте событий увидел, что мир та еще помойка, но приняол правила игры и стал искать себе место среди трагедий и насилия. Гарри Геллар, боролся с войною словом, и так же годами думал о суициде, имея в шкафу опасную бритву, которая должна была подвести тонкую линию под полувековой биографией. Между войнами в Алжире пусть и не лишний, а вполне себе посторонний Мерсо так же столкнулся с ощущением чуждости обществу и вопросами смерти, но даже бюудучи заключенным в камере он стал свободным, приняв абсурд этого мира. В своременной культуре можно вспомнить Раста Коула и Кена Канеки. Все они будто разные грани одного и того же ограненого кристала. Каждый столкнулся с одним и тем же осознанием, мыслями, но выход каждый нашел свой. И Сеймур оказался радиклистом. Он довел конфликт до предела. Никаких решений он не видит. Выход только один.

Есть концепция «застенчивого убийства», которая рассматривает суицид как проявление высшего уровня благовоспитанности, когда вместо того, чтобы убить обидчика, человек лишает жизни себя, решая конфликт таким вот образом. Мог ли Сеймур убить кого-то, чтобы остаться в живых? Нет. Иначе ему пришлось бы уничтожить весь мир, а надеть сандали всегда проще, чем покрыть ковром все вокруг.

Самый главный вопрос рассказа: Кто же такие рыбки-бананки? Судя по рецензиям, большинство считает, что это мещане-потребители, которые своими неуемными аппетитами и оттолкнули Сеймура от общества. Ведь не зря в английском варианте Сибилла переиначивал имя Семйра как See more Glass. Он видит больше остальных, он видит глубже. Он увидел уродливость общества потребления, увидел даже в самом близком человеке — в жене, которая явно ничем особо не интересуется, если за два с половиной часа ожидапния успела лишь покрасить ногти и перешить пуговицу. Из чтива у нее имеется лишь статья из дешевого журнала. Сеймур чувствует своб чуждость по отношению к такому обществу, и ощущает ее он так остро, что не видит иного выхода кроме самоубийства.

Версия достойная. И я сначала подумал так же, но теперь я дуцмаю, что сам Сеймур и есть рыбка-бананка. Он отхватил от жизни слишком большой кусок. Судя по его речи и игре на рояле, он человек образованный, интересующийся гумантирными дисициплинами. При смешивании с опытом военных десйствий получился самоубийственный коктейль. Он увидел и пережил слишком много и уже не может покиунть пещеру, он заперт. Он столкнулся теми же ужасами, которые Голдинга заставят написать «Повелителя мух», предсказывующего человечеству неменуемую гибель. Перебрав все возможные выходы из сложившейся ситуации, Сеймур выбрал пулю в висок.

И это печально, ведь Сеймур явный прототип будущего Холдена Колфилда. Это видно из отношения героя к детям. В отличие от Голдинга, изобразившего их разрушителями цивилизации, Сэлинджер явно видит в детях источник чистоты и невинности, хоть и понимает, что никакой ловец не спкасет их, и каждому суждену сорваться вниз с обрыва, покинув ржаное поле. Сеймур это уже осознал, а Холдена это ожидает где-то в ненаписанном будущем.